Далёкий, но понятный — жизнь и литературное творчество курдского писателя Мухаммада Маулуда

Разбираемся, о чём писал Мухаммад Маулуд и почему его темы оказываются близки русскому читателю.

Материал подготовлен в рамках совместного межкультурного проекта издания «Яркуб» и газеты «Новый Курдистан», цель которого — знакомство читателей с русской и курдской культурой, историей, традициями и современной жизнью двух народов, а также развитие взаимопонимания через прямой диалог.

✦ ✦ ✦

Писатель Мухаммад Маулуд, известный в Ираке под псевдонимом «Мам», родился в 1926 году в городе Шаклава, примерно в 50 километрах к северо-востоку от Эрбиля, столицы Автономного региона Иракский Курдистан.

Маулуд стал одним из первопроходцев современного курдского рассказа и журналистики, сыграл ключевую роль в создании эрбильского отделения Союза курдских писателей, а позже занимал пост главного редактора журнала «Эрбиль». Хотя начинал автор со стихов, признание на родине ему принесли именно рассказы и новеллы. Маулуд начал свой путь в художественной прозе в 1950-х годах. Первым написанным им рассказом он считал Pêncî Fils («Пятьдесят фелсов»), опубликованный в 1957 году в журнале «Хива». Ещё в 1951 году писатель создал рассказ Birsî («Голодный»), однако он долго оставался неопубликованным. Уже в 1958 году в Багдаде вышел дебютный сборник рассказов под названием Bê Nishtiman («Без родины»), а также работа Awati Kurd («Курдская надежда»), среди других известных произведений — два тома «Рассказов Мама»: первый был издан в Багдаде в 1970 году, второй — в Эрбиле в 1984-м.

После смерти Маулуда в 1987 году его личная библиотека сохранилась в Эрбильском образовательном музее как часть культурного наследия региона. А в мае 2026 года в родной Шаклаве писателю открыли памятник — в знак признания его значительного вклада в курдскую литературу и журналистику.

Город Шаклава, 1930-е годы. Фото: kurdshop.net

Литературное наследие Маулуда позволяет говорить о нём не только как о писателе, обращавшемся к национальной теме, но и как о внимательном наблюдателе социальной жизни. Азад Хама Шариф в книге «Muhammad Mawlud — Shakar-Nus» («Мухаммад Маулуд — писатель шедевров») относит его творчество к критическому реализму и отмечает сочетание социальной сатиры с мотивами курдского фольклора, устной традиции и народных легенд. В его произведениях большое внимание уделяется честности и гуманистическим ценностям, но за этими темами стоят вполне конкретные социальные конфликты.

Поэт и исследователь Фархад Шакели в работе The Modern Kurdish Short Story («Современный курдский рассказ») писал, что Маулуд хорошо знал жизнь бедняков как в деревнях, так и в городах, и этот опыт стал основой для изображения различных сторон курдского общества. Отдельное место в его рассказах занимают студенты: они предстают либо представителями бедных слоёв, либо политически активными и идеалистически настроенными молодыми людьми.

Азад Хама Шариф, в свою очередь, выделяет в прозе Маулуда противостояние между агами (крупными землевладельцами, местными феодалами) и крестьянами, рабочими и другими представителями бедных слоёв. Писатель показывает нищету, бесправие и тяжёлый труд простых людей, а вместе с этим — постепенное накопление недовольства и стремление героев отстоять землю, человеческое достоинство и право на лучшую жизнь. В его рассказах достаётся и представителям духовенства и интеллигенции, которые, по мысли автора, используют своё положение в интересах сильных мира сего.

При этом социальная критика у Маулуда тесно переплетается с национальной проблематикой. Тема родины, изгнания, самосознания и стремления к свободе проходит через многие его произведения. Показательно уже название одного из ранних сборников — «Без родины». В этом смысле социальная и национальная темы в его прозе оказываются связаны между собой: судьба конкретного человека рассматривается на фоне более широкой трагедии народа, лишённого собственного политического пространства.

В частности, Маулуд обращается к положению курдов в Турецком Курдистане. В рассказе Agaṛēmawa Wiḷātim («Я возвращаюсь в свою страну») он помещает действие далеко за пределы Курдистана. Молодого человека по имени Ганджо из маленькой деревни призывают на военную службу и отправляют на войну в Корею в 1951 году. Во время сражения он теряется и оказывается в Китае. Ганджо забывает, кто он такой, и не понимает, на каком языке с ним говорят. С помощью жестов и мимики он пытается объясниться с китайскими крестьянами, чтобы они показали ему дорогу в Курдистан.

История Ганджо примечательна не только своей необычной географией — от курдской деревни через поле Корейской войны к китайской глубинке. Оказавшись максимально далеко от родины, герой сталкивается с вопросом собственной идентичности и пытается восстановить связь с местом, откуда пришёл. Рассказ показывает, что для Маулуда тема родины — это не только вопрос географии, но и вопрос самоопределения человека.

Та же проблема, но уже в драматургической форме, появляется в пьесе Pîlan (что на русский язык можно перевести как «План» или «Замысел»), которую исследует Мари Р. Ростами в книге Kurdish Nationalism on Stage: Performance, Politics and Resistance in Iraq. В центре пьесы — две деревни, разделённые государственной границей. Представитель власти настаивает, что это две разные деревни в двух разных странах, тогда как Зерин и её собеседник видят в них единое целое: жители обеих деревень считают себя родственниками и называют иностранцами тех, кто пытается разделить их. Надежда на воссоединение символически выражена через историю любви, а сама пьеса заканчивается призывом не отпускать друг друга.

Таким образом, национальная тема у Маулуда не сводится к прямым политическим высказываниям. Он говорит о ней через судьбы людей, разделённых границами, через изгнание, потерю родины, любовь и семейные связи. В этом отношении его произведения оказываются тесно связаны: политическая история Курдистана у него постоянно возвращается к частной истории человека.

Памятник Мухаммаду Маулуду. Фото: estanews.net

Ещё один важный пример — цикл Hezar u du şev («Тысяча и вторая ночь»). Само название отсылает к знаменитой восточной литературной традиции, но Маулуд использует знакомую рамку для разговора уже о современной ему действительности. Исследованию этого произведения посвящена работа учёных из Университета Койя Сангара Назым Хусейна и Дэрьи Джамаль Хавези «„Тысяча и одна ночь“ и „Тысяча и вторая ночь“ Мухаммада Маулуда — сравнительно-критическое исследование».

В произведении используется классический принцип «рассказа в рассказе», однако знакомая сказочная форма превращается в сатирическую и политическую аллегорию. В центре внутреннего повествования оказывается история Шахрияра и Шахерезады, ожидающих рождения ребёнка. Вокруг будущего наследника собираются учёные, врачи, философы, писатели, военачальники и богатые купцы — придворная элита, готовая заранее прославлять ещё не родившегося принца. Но вместо долгожданного наследника появляется уродливое существо, а попытка столкнуться с этой реальностью заканчивается репрессиями и приказом стереть произошедшее из истории.

Через фантастический сюжет Маулуд говорит о вполне реальных вещах: лицемерии политической элиты, страхе перед правдой, цензуре и стремлении власти контролировать историческую память. Здесь же проявляется ещё одна особенность его художественного метода: фантазия и элементы магического реализма для него становятся не способом уйти от действительности, а, напротив, способом говорить о ней.

Темы, к которым обращался Мухаммад Маулуд, трудно назвать исключительно курдскими. Социальное неравенство, судьба «маленького человека», поиск национальной идентичности, нравственный выбор, столкновение личности и власти — всё это вопросы, которые в разные эпохи становились центральными и для русской литературы. Именно поэтому особенно интересно посмотреть, как схожие идеи и мотивы воплощались в произведениях Маулуда и русских классиков.

На русский язык выдающейся учёной, доктором филологических наук Заре Алиевной Юсуповой переведены три рассказа Мухаммада Маулуда — «Пятьдесят фелсов», «Изгнанники» и «У меня есть родина!». Они вошли в сборник новелл иракских писателей «Суп и солнце», изданный в 1965 году Институтом народов Азии Академии наук СССР. Таким образом, творчество Маулуда оказалось доступно советскому читателю ещё при жизни писателя.

Город Шаклава. Фото: Dana Shakr, CC BY-SA 4.0, via Wikimedia Commons

«Пятьдесят фелсов»: цена человеческого достоинства

Сюжет прост: два голодных ученика бредут на занятия, один поднимает из грязи монету в пятьдесят фелсов. Находка на несколько часов подчиняет себе всё: зрение, мысли, дружбу. Рассказчику начинает казаться, что монета «прекраснее любого небесного светила, даже солнца», что земля, солнце и весь мир — ничто рядом с зажатым в кулаке кружком металла. Маулуд показывает, как истощение буквально меняет иерархию ценностей у ребёнка, и блестяще передает физиологию голода, который деформирует реальность.

Друг реагирует тревогой, слежкой, почти манией: «Смотри не потеряй!» Кульминацией становится момент, когда на уроке математики учитель вызывает его к доске, а он в отчаянии выкрикивает: «Пятьдесят фелсов, учитель!» — класс смеётся, педагог даёт ему подзатыльник. И только увидев его слёзы, рассказчик разжимает кулак с монетой: «На, возьми...»

Здесь трудно не вспомнить гоголевскую «Шинель»: у Акакия Акакиевича вещь постепенно становится центром существования, придавая его жизни новый смысл и ощущение собственного достоинства. Но там, где Гоголь ведёт героя к трагедии (шинель крадут, чиновник умирает от отчаяния и является потом мстительным призраком), Маулуд разворачивает сюжет в обратную сторону. Ценность, вокруг которой чуть не сломалась дружба, отдаётся добровольно. Именно этот жест, а не обладание монетой, оказывается развязкой. У Гоголя равнодушный мир побеждает маленького человека; у Маулуда маленький человек сам побеждает свой частный эгоизм.

Ближе по интонации «Мальчик у Христа на ёлке» Достоевского: ребёнок там тоже смотрит сквозь витрины на недоступную еду и тепло, погибая на глазах равнодушного города. Но Достоевский компенсирует земную несправедливость на небесах. У Маулуда утешения нет: примирение происходит здесь и сейчас, в жесте одного бедного мальчика по отношению к другому.

«Изгнанники»: память и разрушенный дом

Действие происходит на конкретной территории: курдские селения Барзан, Калка, Хера-Зук превращаются в «пылающее чёрно-зелёное море». Старики мам-Севдин и пур-Мамыз поднимаются в гору с полуживым от жара внуком Рашко на руках. Пока они переводят дыхание, память старика разворачивает историю на три поколения назад: отец умирает с ружьём в руках, наказав «не предавай своей страны, лучше умри достойно»; сам мам-Севдин, слишком старый, чтобы воевать, откапывает это же ружьё из тайника и вручает его сыну. И оба — отец и сын — внутренне знают, что тот не вернётся. Ружьё становится здесь эстафетой, каждая передача которой отмечена гибелью или её предчувствием.

Одной из наиболее убедительных русских параллелей здесь оказывается «Хаджи-Мурат» Льва Толстого, прежде всего сцена разорения чеченского аула: засыпанный колодец, сожжённое сено, разорённые жилища. Толстой описывает чувство жителей к разорителям как нечто более сильное и презрительное, чем обычная ненависть. У Маулуда та же ситуация видна изнутри, глазами самих погорельцев. И здесь обнаруживается неслучайное родство: «Хаджи-Мурат» открывается и завершается образом смятого, но упрямо цепляющегося за жизнь репейника в перепаханном поле. Функционально сходный образ можно увидеть в финале Маулуда — в очнувшемся Рашко, который олицетворяет жизнь, уцелевшая посреди пожарища: «в объятиях старика продолжала сверкать пара чёрных блестящих звёзд».

Разница в точке зрения принципиальна. Толстой показывает войну одновременно из нескольких перспектив, сохраняя критическую дистанцию. Маулуд же говорит изнутри курдской общины и гораздо теснее связывает судьбу героев с коллективной памятью. Его реализм лишён отстранённости. Внутренний монолог мам-Севдина выстраивает историческую вертикаль памяти: от гибели его собственного отца до недавнего ухода единственного сына со старым семейным ружьём.

«У меня есть родина!»: изгнание и право на родину

В морозную зимнюю ночь в дом рассказчика, живущего в приграничной деревне, приводят окоченевшего старика и его десятилетнюю дочь. Обогревшись у очага, беженец рассказывает свою абсурдную историю. Потеряв семью от голода в Иранском Курдистане, он вынужден бесконечно скитаться. Иракские чиновники гонят его в Иран, иранские пограничники сажают в тюрьму и выдворяют обратно в Ирак. «Я так запутался, что уже и сам не знаю, откуда я». Пожалуй, это самая тяжёлая фраза рассказа: люди столкнулись не с голодом или холодом, а утратили возможность назвать себя откуда-то родом.

Тема бесправного скитальца, столкнувшегося с государственной машиной, типологически сближает этот текст с прозой Владимира Короленко, особенно с его сибирскими рассказами. Ближе всего здесь рассказ «Сон Макара»: якутский крестьянин после смерти предстаёт перед небесным судьёй и вместо оправданий обрушивает на него перечень обид и несправедливостей своей жизни. Именно эта исповедь-обвинение оборачивается для него прощением. Монолог старика у Маулуда — земной вариант того же жеста, только адресован он не небу: «Не удивительно ли, что на этой бесконечной земле не хватает места для нас, двух бедняков?».

Принципиальное различие кроется в природе конфликта. Трагедия Макара у Короленко прежде всего социальна: его судьба определяется бедностью, бесправием и зависимостью от окружающего общественного порядка. Трагедия старика у Маулуда имеет уже историческую подоплёку. Кульминация рассказа и всего триптиха наступает в финале. Наутро рассказчик видит, как старика, прикованного цепью, вновь уводят в никуда. Глядя им вслед, герой мысленно отвечает на ночные сомнения путника: «Нет, старик, ты не прав, у тебя есть родина. Этот бескрайний Курдистан — твоя родина и моя родина. Да, у нас есть родина!» Переход от глубокого отчаяния изгнанника к философскому обобщению рассказчика переводит понятие «родина» из плоскости государственных институтов в сферу духовного единства.

✦ ✦ ✦

Итак, три рассказа Мухаммада Маулуда интересны тем, что задают собственные координаты вечных сюжетов: голод, война, потеря дома, право назвать себя откуда-то родом. Более того, эти небольшие произведения выстраиваются в прогрессию: от двух голодных мальчишек к судьбе одной семьи на фоне войны, а затем к судьбе целого народа, разделённого границей.

Прямых свидетельств того, что Маулуд читал русских классиков, нет. Но есть по-своему красноречивая деталь: как отмечает Фархад Шакели, в журналах «Галавеж» и «Хива», сыгравших важную роль в формировании курдской литературной среды, публиковались переводы Чехова, Горького, Толстого и Гоголя. Это позволяет говорить если не о влиянии русской классики на Маулуда, то о её присутствии в культурном пространстве.

Русская литература, поставленная рядом с Маулудом, не объясняет его творчество — скорее, она помогает нам, читателям из России, увидеть, что в нём действительно своеобразно. Здесь недостаточно сказать: «оба писали о бедных». Гораздо интереснее конкретные структурные совпадения. И ещё интереснее то, как по-разному одни и те же темы раскрываются в разных литературных традициях. Во многих русских текстах, с которыми мы сопоставили Маулуда, страдание изображается через наблюдение автора за героем. Маулуд же чаще говорит изнутри опыта своих героев, из самой гущи бедности и изгнания, без дистанции.

В любом случае, подлинно глубокая литература легко пересекает географические и культурные границы.

Читайте новости в социальных сетях! Подписывайтесь на «Яркуб» в MAX, «Дзене», «ВКонтакте» и «Телеграме».